Ненси Кресс 
Цветы тюрьмы Аулит

Кресс Ненси
Цветы тюрьмы Аулит

Нэнси Кресс 
Цветы тюрьмы Аулит 
Пер. - А.Кабалкин 
Моя сестра неподвижно лежит на кровати напротив меня. Она лежит на спине, со сведенными пальцами и вытянутыми, как ветви дерева элиндель, ногами. Ее нахальный носик, который гораздо симпатичнее моего, указывает в никуда. Кожа светится, как распустившийся цветок. Но это не свидетельство здоровья, наоборот: она мертва. 
Я вылезаю из кровати и стою, покачиваясь от утренней слабости. Один земной лекарь говорил, что у меня пониженное кровяное давление; земляне горазды провозглашать всякие бессмыслицы - скажем, объявляют воздух чересчур влажным. Воздух это воздух, а я это я. 
То есть убийца. 
Я опускаюсь на колени перед стеклянным гробом, в котором покоится сестра. Во рту у меня отвратительный утренний привкус, хотя вечером я не пила ничего, кроме воды. Меня подмывает зевнуть, но удается сжать зубы; в ушах раздается звон, и самый отвратительный привкус, какой я когда-либо ощущала, каким-то образом покидает мой рот. По крайней мере, я не обошлась с Ано непочтительно. Она была моей единственной родней и ближайшим другом, пока я не заменила ее иллюзией. 
- Потерпи, Ано, - говорю я. - Осталось не так уж много. Потом ты обретешь свободу. И я тоже. 
Ано, разумеется, помалкивает. Что тут скажешь? Она не хуже меня знает срок своих похорон, когда будет наконец освобождена из плена стекла и химикатов, сковывающих ее мертвое тело, и воссоединится с предками. Некоторые, чьи родственники тоже находились в искупительной неподвижности, утверждают, что тела жалуются и упрекают, особенно во сне, и это превращает дом в ад. Ано такого себе не позволяет. Ее труп совершенно меня не беспокоит. Я сама с успехом превращаю свою жизнь в ад. 
Я заканчиваю утренние молитвы, поднимаюсь и ковыляю в туалет. 
В полдень ко мне во двор въезжает на земном велосипеде курьер. У велосипеда примечательная наклонная конструкция и любопытные обводы. Видимо, он специально предназначен для нашего рынка. Сам курьер не так симпатичен, как его велосипед: угрюмый парень, наверняка и года не проработавший на государственной службе. Когда я улыбаюсь, он отворачивается. Понятно, что ему здесь не нравится. Что ж, если он не научится выполнять свои курьерские обязанности жизнерадостно, то долго не продержится. 
- Письмо для Ули Пеку Бенгарин. 
- Ули Пек Бенгарин - это я. 
Он хмуро сует мне письмо и поспешно уезжает. Я не принимаю его дурное расположение на свой счет. Парень, как и мои соседи, не может знать, кто я такая, иначе все пошло бы насмарку. Я должна слыть реальной, пока не заслужу право стать таковой на самом деле. 
Письмо имеет деловую форму и снабжено стандартной правительственной печатью. Оно могло бы быть из налогового ведомства, из муниципалитета, из Отдела процессий и ритуалов. Но, конечно, эти ведомства не имеют к письму никакого отношения: они не станут мне писать, пока я снова не обрету реальность. Запечатанное письмо отправлено службой Реальности и Искупления. Мне предлагается работа. 
Весьма своевременное предложение - я уже около полутора недель сижу дома, лишившись последнего места: вожусь с цветочными клумбами, начищаю до блеска посуду и пытаюсь воплотить на холсте последнюю синхронию - когда были одновременно видны все шесть лун. Но живописец из меня неважный. Пора на работу. 
Я собираю сумку, целую стеклянный гроб сестры и запираю дом. Потом я сажусь на свой велосипед - у него, увы, не такая оригинальная форма, как у велосипеда курьера, - и кручу педали. Пыльная дорога ведет в город. 
Фраблит Пек Бриммидин нервничает. Мне уже интересно: обычно он совершенно спокоен; он вообще не из тех, кто заменяет реальность иллюзией. Прежнюю работу он поручил мне совершенно хладнокровно. Но сейчас он не в состоянии усидеть на месте: снует взад-вперед по своему маленькому кабинетику, замусоренному бумагами, какими-то аляповатыми скульптурами и тарелками с недоеденной снедью. Я оставляю без внимания объедки и его нервозность. Пек Бриммидин мне симпатичен, к тому же я ему бесконечно признательна. Это он, будучи работником отдела Реальности и Искупления, предоставил мне шанс снова стать реальной. Двое других судей голосовали за смерть навечно, без шанса на помилование. Вообще-то мне не положено знать свое уголовное дело в таких подробностях, но я все равно знаю. Пек Бриммидин - коренастый мужчина средних лет; глаза у него серые, сочувствующие. 
- Пек Бенгарин, - произносит он наконец и прерывает свою беготню по кабинету. 
- Готова служить, - тихо откликаюсь я, боясь взвинтить его еще больше и испытывая сосущее ощущение в животе. Я уже не жду ничего хорошего. 
- Пек Бенгарин! - Он выдерживает паузу. - Ты осведомительница. 
- Готова служить нашей совместной реальности, - повторяю я в сильном недоумении. Конечно, я осведомительница, как же иначе? Я являюсь таковой уже два года и восемьдесят два дня. Я убила собственную сестру и буду оставаться осведомительницей, пока не кончится искупительный срок. Тогда я снова стану полностью реальной, а Ано будет освобождена от оков смерти и присоединится к нашим предкам. Пек Бриммидин отлично это знает. Это он поручал мне все предыдущие дела, от первого, по поводу изготовления фальшивых денег, до последнего, о краже младенцев. Я отличная осведомительница, и Пеку Бриммидину это известно, как никому другому. В чем же дело? 
Внезапно Пек Бриммидин вскидывает голову, но не смотрит мне в глаза. 
- Отдел Реальности и Искупления предлагает тебе поработать осведомительницей в тюрьме Аулит. 
Вот оно что! Я замираю. В тюрьме Аулит содержат преступников. Не обыкновенных воров или мошенников, нет, тюрьма Аулит - место заключения нереальных, тех, кто решил, что не является частью коллективной реальности, а значит, способен совершить насильственные действия в отношении конкретнейшей реальности других: искалечить, изнасиловать, убить. 
Вроде меня. 
У меня возникает дрожь в левой руке, но я пытаюсь ее унять, чтобы не показать обиды. Я думала, что Пек Бриммидин обо мне лучшего мнения. Конечно, частичного искупления не существует: либо ты реальна, либо нет; но мне хотелось верить, что Пек Бриммидин отдает должное моим усилиям по возвращению реальности, длящимся уже два года и восемьдесят два дня. Я очень старалась. 
Видимо, я не сумела полностью скрыть свое огорчение, потому что он поспешно говорит: 
- Прости, что я поручаю это именно тебе, Пек. С радостью предложил бы тебе что-нибудь получше. Но в Рафкит Сарлое назвали именно тебя. 
Раз меня ценят в столице, это меняет ситуацию. Я воспряла духом. 
- К запросу прилагается пояснение. Мне велено сообщить тебе, что выполнение данного информаторского поручения влечет за собой дополнительную компенсацию. В случае успеха твое дело будет считаться закрытым, и тебя немедленно восстановят в реальности. 
Немедленное восстановление в реальности! Я снова стану полноправной гражданкой Мира и больше не должна буду стыдиться. Мне возвратят право жить, как все, ходить с гордо поднятой головой. Ано будет похоронена: с нее смоют химикаты, чтобы ее тело могло возвратиться в Мир, а благородный дух - вознестись к предкам. Ано тоже будет возвращена в реальность. 
- Я согласна, - говорю я Пек Бриммидину и снова прибегаю к официальной формуле: - Готова служить нашей совместной реальности. 
- Подожди соглашаться, Пек Бенгарин. Дело в том, что... - Пек Бриммидин опять суетится. - Подозреваемый - землянин. 
На землян мне еще не доводилось доносить. В тюрьме Аулит содержатся, разумеется, и чужаки, признанные судом нереальными: земляне, фоллеры, маленькие уродцы хухубы. Проблема состоит в том, что даже спустя тридцать лет с тех пор, как в Мир стали прибывать чужие корабли, продолжаются споры, являются ли реальными иноземцы как таковые. В телесном смысле они существуют (в этом никто не сомневается), но их мышление настолько беспорядочно, что все они почти полностью подходят под определение существ, не способных признать совместную общественную реальность, а следовательно, таких же нереальных, как бедные пустоголовые детишки. 
Обычно мы в нашем Мире предоставляем инопланетян самим себе, ограничиваясь торговыми операциями. Самые интересные товары, вроде тех же велосипедов, предлагают именно земляне; в обмен они просят нечто совершенно бросовое - очевиднейшие сведения. Но наделен ли кто-либо из чужаков душой, способной признавать и чтить совместную с душами других реальность? В университетах, а также на базарах и в питейных заведениях продолжаются споры на эту тему. Лично я считаю, что иноземцы могут быть реальны. Не хочется быть шовинисткой. 
- Я готова доносить на землянина, - говорю я Пек Бриммидину. 
Он трясет в знак удовольствия рукой. 
- Отлично, отлично! Ты поступишь в тюрьму Аулит еще до того, как туда будет доставлен подозреваемый. Просьба использовать первоначальное прикрытие. 
Я киваю, хотя Пек Бриммидин знает, как это для меня болезненно. Первоначальное прикрытие - чистая правда: я убила свою сестру Ано Пек Бенгарин два года восемьдесят два дня назад, была признана судом нереальной и осуждена на вечную смерть, без шанса на воссоединение с предками. Неправдой было продолжение моей легенды: будто я бежала и пряталась от полиции. 
- Тебя только что арестовали, - продолжает Пек Бриммидин, - и приговорили к отбыванию первой части смерти в Аулите. Мы распространим соответствующую информацию. 
Я снова киваю, но на него не смотрю. Первая часть смерти - Аулит, вторая, со временем - химические путы, вроде тех, что держат Ано. И отсутствие шансов на свободу - навсегда! А если бы это оказалось правдой? Я бы сошла с ума. Многие не выдерживают и лишаются рассудка. 
- Подозреваемого зовут Кэррил Уолтерс. Он земной лекарь. При проведении эксперимента по изучению мозга реальных людей он убил ребенка из Мира. Приговорен к вечной смерти. Но существует подозрение, что у Кэррила Уолтерса были сообщники. Возможно, где-то в Мире существует группа людей, утративших связь с реальностью и готовая в научных целях умерщвлять детей. 
Кабинет начинает расплываться вместе со всей своей начинкой, включая уродливые скульптуры и Пек Бриммидина. Но я быстро прихожу в себя. Я осведомительница и, говорят, неплохая. Я способна выполнить это задание. Я искупаю свою вину и освобождаю Ано. Я осведомительница. 
- Готова служить, - произношу я. 
Пек Бриммидин подбадривает меня улыбкой. 
- Хорошо. - Его доверие - это доза совместной реальности: двое подтверждают схожесть своих представлений, не прибегая ко лжи и насилию. Мне требовалась подобная "инъекция". Видимо, теперь мне долго придется обходиться без чужого участия. 
Как это люди обрекают себя на вечную смерть, питаясь только индивидуальными, одинокими иллюзиями? 
Уверен, тюрьма Аулит набита безумцами. 
Путь до Аулита на велосипеде занимает два утомительных дня. На очередном ухабе из велосипеда выпадает болт, и я волоку машину в ближайшую деревню. Хозяйка мастерской неплохо знает свое дело, но характер имеет гадкий: она из тех, кто усматривает в совместной реальности только дурное. 
- Хотя бы неземной велосипед, - ворчит она. 
- Хотя бы, - отзываюсь я, но она не способна уловить сарказм. 
- Трусливые бездушные преступники, неуклонно загоняющие нас в ярмо! Не надо было их сюда пускать! А ведь правительство должно защищать нас от всякой нереальной мрази. Стыд, да и только!.. У тебя нестандартный болт. 
- Неужели? 
- Да. Ремонт будет дороже. 
Я киваю. За распахнутыми дверями мастерской две девочки играют в густой траве. 
- Надо поубивать всех иноземцев, - говорит хозяйка. - Лучше избавиться от них, пока они нас не развратили. 
Я невразумительно мычу. Осведомителям не положено навлекать на себя подозрение участием в политических спорах. Трава колеблется над головой играющих детей. У одной из девочек красивый шейный мех - длинный и бурый, у другой - голая шея. 
- Новый болт прослужит долго. Ты откуда? 
- Из Рафкит Сарлое. - Осведомители никогда не называют свое селение. 
Она возмущенно передергивает плечами. 
- Я в столицу ни ногой. Слишком много инопланетян. Им ничего не стоит разрушить наше участие в совместной реальности. Три и восемь, пожалуйста. 
Мне хочется напомнить ей, что никто, кроме нас самих, не может разрушить наше участие в совместной реальности. Но я молчу. Она берет деньги и злобно смотрит на меня. На весь мир. 
- Ты не веришь моим словам о землянах. А я знаю, что говорю! 
Я качу прочь по усыпанной цветами местности. В небе виднеется лишь одна луна Кап, встающая на горизонте. Несмотря на Солнце, Луна сияет чистым белым светом, как кожа Ано. 
У землян, по рассказам, всего одна луна. Видимо, на их планете совместная реальность худосочнее, беднее, холоднее. 
Уж не завидуют ли они нам? 
Тюрьма Аулит выстроена на равнине, на удалении от Южного побережья. Мне известно, что на других наших островах есть свои тюрьмы, как и свои правительства, но нереальные чужаки содержатся только здесь. Как и худшие из моих соплеменников. Правители иноземцев протестуют, но мы не обращаем внимания. Нереальные есть нереальные, и оставлять их на воле слишком опасно. Кроме того, правители чужаков находятся далеко, на других планетах. 
Аулит - это огромный уродливый монолит из выгоревшего красного камня: сплошь углы и ни одной округлости. Чиновник службы Реальности и Искупления встречает меня и передает двоим тюремным надзирателям. Мы входим в решетчатые ворота; мой велосипед прикован цепью к велосипедам надзирателей, а я - к своему велосипеду. Меня ведут по просторному пыльному двору, подводят к каменной стене. Надзиратели, естественно, со мной не разговаривают, ведь я нереальна. 
В квадратной камере к моим услугам туалет, койка, стол, табурет. В двери нет окна. 
- Когда заключенным разрешено собираться вместе? - спрашиваю я, но надзиратель игнорирует меня, нереальную. 
Я сажусь на табурет и жду. Без часов трудно отсчитывать время, но мне кажется, что проходит не меньше двух часов. Потом слышится шум, дверь моей камеры уходит в потолок. Тросы и блоки размещены вверху и из камеры недоступны. 
В коридоре полно иллюзорного народу обоих полов. У некоторых желтый шейный мех и ввалившиеся глаза, и ходят они с трудом, отягощенные преклонным возрастом. Молодежь, наоборот, суетится и галдит с опасной смесью злости и отчаяния. Помимо соплеменников я вижу инопланетян. 
Я видала их и раньше, но никогда - в таком количестве. Фоллеры одного с нами роста, но очень смуглые, словно обожженные своей далекой звездой. Они отращивают на шее очень длинный мех и красят его в причудливые цвета впрочем, это только на воле, не в тюрьме. У землян шейного меха нет вообще, зато у них волосатые головы. Рост придает землянам устрашающий вид. Двигаются они медленно. Ано, проучившаяся год в университете до того, как я ее убила, говорила, что у себя на планете земляне ощущают себя более легкими, чем мы здесь. Я ее не поняла, но Ано была умницей и говорила, видимо, правду. Еще она заметила, что в древности мы, фоллеры и земляне состояли в родстве, но в это совсем уж трудно поверить. Тут Ано, скорее всего, ошибалась. 
Назвать нашими родичами хухубов не додумывалась даже она. Это мелкие, трусливые, уродливые и одновременно опасные четвероногие, усыпанные бородавками и мерзко пахнущие. Я облегченно перевела дух, обнаружив, что их в Аулите немного и держатся они отдельно от остальных. 
Все мы бредем в просторное помещение с грубыми столами и табуретами; в углу устроена поилка для хухубов. Еда уже выставлена на столы. Хлопья, лепешки, плоды дерева элиндель - пресно, но питательно. Что меня поражает, так это полное отсутствие охраны. Видимо, заключенным разрешается вытворять все, что им заблагорассудится, с едой, со столовой, друг с другом. Почему бы и нет? Ведь в реальности нас не существует. 
Мне срочно требуется защита. 
Я выбираю компанию: две женщины и трое мужчин. Они сидят спиной к стене; остальные заключенные почтительно оставили вокруг них свободное пространство. Судя по всему, лидер у них - старшая из женщин. Я сажусь напротив нее и смотрю прямо в глаза. Ее левая щека изуродована шрамом, теряющимся среди меха на шее. 
- Меня зовут Ули Пек Бенгарин, - говорю я спокойно и тихо, так, чтобы меня не услышал никто, кроме этой компании. Осуждена за убийство родной сестры. Я могу вам пригодиться. 
Женщина не отвечает, ее глаза взирают невозмутимо, но я завладела ее вниманием. Остальные смотрят на меня исподлобья. 
- Я знаю осведомителя среди надзирателей. Он знает, что я про него знаю. Он приносит мне с воли все, что я прошу, под обещание не разглашать его имя. 
Ее взгляд по-прежнему равнодушен. Тем не менее я понимаю, что она мне верит. Ее убедила сама скандальность моего сообщения. Надзиратель, раз изменивший реальности осведомительством, то есть нарушением совместной реальности, обязательно начинает извлекать из этого материальную выгоду. При нарушении реальности ставки возрастают. По этой же причине ей легко поверить, что я способна изменить соглашению с надзирателем, заключенному прежде. 
- Что он тебе приносит? - небрежно спрашивает она. Голос у нее скрипучий и низкий. 
- Письма, сладости, пел. - Опьяняющие средства в тюрьме запрещены. 
- Оружие? 
- Возможно, - говорю я. 
- Почему бы мне не выколотить из тебя имя надзирателя и не договориться с ним самой? 
- Не получится. Он мой кузен. - Это рискованнейшая часть легенды, придуманной для меня службой Реальности и Искупления. 
Женщина пристально смотрит на меня. Затем кивает. 
- Ладно, садись. 
Она не спрашивает, чего я хочу в обмен за блага, которые она получит через моего вымышленного кузена. Она знает это, не спрашивая. Я сажусь рядом. Если кто-то отныне может представлять для меня угрозу в тюрьме Аулит, то лишь она. 
Теперь мне предстоит подружиться с землянином. 
Это оказывается труднее, чем я ожидала. Земляне держатся сами по себе, мы тоже. Они так же беспощадны друг к другу, как все безумные обреченные души в Аулите; здесь вообще царит ужас, как в детских страшилках. Не прошло и десяти дней, как орава землян избила фоллера. Женщина Мира пырнула ножом соплеменницу, и та истекла на каменном полу кровью и скончалась. Это был единственный случай, когда появились вооруженные до зубов надзиратели, а с ними жрец. Он прикатил гроб, наполненный химикатами, погрузил в них тело, чтобы оно не разложилось, избавив заключенную от отбывания наказания - вечной смерти. 
Ночью, оставшись в камере одна, я вижу сны, в которых Фраблит Пек Бриммидин отменяет мою временную реальность. Труп с ножевыми ранениями превращается в Ано, а женщина, нанесшая эти ранения, становится мною. После этих снов я просыпаюсь от собственных криков, вся в слезах. То слезы ужаса, а не горя. Моя жизнь и жизнь Ано подвешены на тонкой ниточке: все зависит от преступника-землянина, с которым я еще не познакомилась. 
Впрочем, я уже знаю, кто это. Я подкрадываюсь к землянам, стоящим кучками, и подслушиваю. Их языком я, разумеется, не владею, но Пек Бриммидин научил меня узнавать слова "Кэррил Уолтерс". Кэррил Уолтерс старый землянин с седыми, ровно подстриженными волосами, смуглой морщинистой кожей, запавшими глазами. Но десять его пальцев - как они умудряются не путаться в таком количестве пальцев? - длинные и быстрые. 
Мне достаточно одного дня, чтобы понять: соплеменники обходят Кэррила Уолтерса стороной, окружая его таким же благоговейным почтением, каким окружены мои защитники. На выяснение причин такого отношения уходит немало времени. Кэррил Уолтерс не защищает и не карает. Не думаю, что у него есть тайные совместные реальности с охраной. Я остаюсь в неведении до тех пор, пока женщина Мира не погибает от ножа. 
Это происходит во дворе, холодным днем, пока я гляжу тоскливым взглядом в ясное небо над головой. Раненая вскрикивает. Убийца вырывает нож из ее живота, и следом за лезвием из тела бьет фонтан крови. Несколько секунд и грунт вокруг пропитывается кровью. Все, кроме меня, отворачиваются. Зато Кэррил Уолтерс приближается своей старческой походкой, опускается рядом с телом на колени и безуспешно пытается спасти жизнь уже мертвой женщины. 
Разумеется, ведь он лекарь! Земляне не досаждают ему, потому что знают: в следующий раз его помощь может понадобиться им. 
Как я глупа, что сразу этого не поняла! От меня как от осведомительницы ждут прыти. Я вижу только один путь. 
Несколько дней я выжидаю, потом сажусь в тюремном дворе на землю, подпираю спиной стену и приказываю себе почти не дышать. По прошествии нескольких минут я резко вскакиваю. Меня сразу начинает мутить, и я усугубляю свое недомогание, задерживая дыхание. Потом я что есть силы врезаюсь в каменную стену и сползаю по ней. Я сильно ударилась лбом и рукой. Один из людей моей покровительницы что-то кричит. 
Минута - и рядом оказывается сама Пек Факар. Я слышу ее голос и все остальные голоса сквозь пелену тошноты и боли. 
- Врезалась головой в стену. Сам видел. 
- ...говорила мне, что у нее бывают такие приступы... 
- ...разбила башку... 
Я ловлю ртом воздух, борясь с тошнотой. 
- Лекарь, землянин... 
- Землянин? - Я слышу в голосе Пек Факар подозрение и лепечу: 
- Болезнь... один землянин говорил мне... с детства... без чужой помощи я... - Меня рвет прямо ей на ботинки - весьма полезная случайность. 
- Приведите землянина, - скрипит Пек Факар. - И возьмите полотенце! 
И вот ко мне наклоняется Кэррил Уолтерс. Я цепляюсь за его руку, пытаюсь улыбнуться и теряю сознание. 
Когда я прихожу в себя, выясняется, что я лежу на полу в столовой, а землянин сидит рядом, скрестив ноги. Несколько моих соплеменников с хмурым видом жмутся к дальней стене. 
- Сколько пальцев ты видишь? - спрашивает Кэррил Уолтерс. 
- Четыре. Разве их у тебя не пять? 
Он разгибает пятый палец и говорит: 
- Тебе лучше. 
- Нет, не лучше, - возражаю я. Он обращается ко мне на детском, упрощенном языке, да еще с причудливым акцентом, но понять его можно. - У меня болезнь. Так сказала другая целительница-землянка. 
- Кто? 
- Ее звали Анна Пек Ракова. 
- Какая болезнь? 
- Не помню. Что-то с головой. От болезни у меня припадки. 
- Какие припадки? Ты падаешь на пол? 
- Нет. Да... Иногда так, иногда по-другому. - Я смотрю ему прямо в глаза. У него странные глаза: меньше моих, невероятной голубизны. - Пек Ракова сказала, что при таком припадке я могу умереть, если мне не помогут. 
Он не реагирует на мою ложь. Или реагирует, но я не понимаю его. Раньше мне не приходилось доносить на землян. Его вопрос звучит чудовищно, даже для узника тюрьмы Аулит: 
- Что ты сделала? 
Я отвожу глаза. 
- Я убила родную сестру. - Если он потребует подробностей, я закричу. Голова раскалывается от боли. 
- Извини, - бормочет он. 
За что он просит прощения? За то, что задал неуместный вопрос или что я убила Ано? Пек Ракова была другая: она имела хоть какое-то понятие о приличиях. 
- Та землянка, целительница, говорила, что за мной должен наблюдать лекарь, который знает, что делать при новом припадке. Ты это знаешь, Пек Уолтерс? 
- Да. 
- Ты будешь за мной наблюдать? 
- Буду. - Он уже и так внимательно за мной наблюдает. Я трогаю свою голову: она обмотана тряпкой. Боль становится нестерпимой. Я отнимаю от головы руку, липкую от крови. 
- А что взамен? - спрашиваю я. 
- Как ты платишь Пек Факар за защиту? 
А он смышленее, чем мне казалось! 
- С тобой я этим поделиться не смогу. 
- Тогда расскажешь мне о Мире. 
Я киваю: обычная просьба землянина. Как я уже говорила, они просят очевидных сведений. Я перестаю видеть столовую. Свет меркнет. 
Пек Факар все это не нравится. Но я как раз передала ей оружие, принесенное "кузеном". В камере под койкой я оставляю записки для тюремной администрации. Пока заключенные во дворе, - а мы торчим там каждый день, независимо от погоды, - под койкой появляется то, о чем я прошу. Пек Факар требовала любое оружие, но я не ожидала, что это будет оружие землян. Теперь в тюрьме есть человек с пистолетом. Понятно: всем наплевать, что мы, нереальные, сотворим друг с другом - хоть перебьем. Больше стрелять все равно не в кого: вокруг только те, кто и так умер. 
- Без Пек Уолтерса я откину копыта, - внушаю я хмурой Пек Факар. - Он владеет особым земным методом, останавливающим припадок. 
Она грозно смотрит на меня. Но как бы она ни сердилась, никто, даже те, кто потерян для реальности, не в силах отрицать, что у инопланетян есть свои тайные знания. Да и раны у меня самые настоящие: кровь, повязка на голове, заплывший левый глаз, содранная кожа на левой щеке, синяя рука. Она поглаживает земное оружие - скучную стальную машинку. 
- Ладно, можешь держать землянина при себе, если он согласится. Только зачем ему соглашаться? 
Я со значением улыбаюсь. Пек Факар никогда не клюет на лесть, потому что любовь к лести - признак слабости. Но она понимает мою улыбку - или воображает, что понимает. Я пригрозила землянину, что она его не пощадит, и теперь вся тюрьма знает, что ее власть распространяется не только на соплеменников, но и на чужаков. Она по-прежнему хмурится, но уже не столь зловеще. 
Потом начинаются мои беседы с землянином. 
Разговаривать с Кэррилом Пек Уолтерсом, значит, поминутно испытывать замешательство и отчаяние. Он сидит напротив меня в столовой или в тюремном дворе и прилюдно скребет у себя в голове. Когда у него хорошее настроение, он издает ртом отвратительные свистящие звуки. Он затрагивает темы, которые могут обсуждать только очень близкие люди: состояние его кожи (она усеяна странными бурыми шишками) и легких (забитых мокротой). Он ужасный невежа: не знает, что приличная беседа начинается с обсуждения цветов. Говорить с ним - все равно что беседовать с ребенком, способным, правда, ни с того ни с сего перейти к обсуждению конструкции велосипеда или постулатов права. 
- Вы считаете, что личность значит очень мало, а группа - все, заявляет он. 
Мы сидим во дворе, под каменной стеной, чуть в стороне от остальных заключенных. Некоторые из них посматривают на нас исподтишка, другие таращатся в открытую. Я сержусь. Я вообще часто сержусь на Пек Уолтерса. Все развивается не так, как я рассчитывала. 
- Что за чушь! Личность имеет в Мире огромное значение! Мы по-настоящему заботимся друг о друге, и никто не остается за пределами нашей общей реальности. 
- Точно! - соглашается Пек Уолтерс, только что научившийся от меня этому слову. - Вы так заботитесь о других, что никто не может остаться наедине со своими мыслями и чувствами. Один - это плохо. Действовать в одиночку - плохо. Реальность - только совместная. 
- Конечно! - подтверждаю я. Неужели он настолько глуп? - Реальность всегда общая. Существует ли звезда, чей свет доступен лишь одному глазу? 
Он улыбается и произносит что-то на своем языке. Заметив, что я не понимаю, он повторяет то же самое: 
- В лесу падает дерево. Рухнул ли дуб, если этого никто не видел? 
- Неужели на твоей планете люди верят, что они... - Я не могу подыскать слов. 
- Люди верят, что они реальны всегда - и по одиночке, и вместе. Даже тогда, когда другие объявляют их мертвыми. Даже когда они совершают преступление. 
- Но ведь они нереальны! Как же иначе? Ведь они нарушили совместную реальность! Если я тебя не признаю, если для меня не существует реальности твоей души, если я отправляю тебя к предкам без твоего согласия, то это доказывает, что я не понимаю реальности, а следовательно, не замечаю ее! Так могут поступать только нереальные! 
- Младенец не видит совместной реальности. Младенец нереален? 
- Конечно. До достижения возраста познания дети нереальны. 
- Значит, убивая ребенка, я не совершаю преступления, потому что не нарушаю реальность? 
- Неверно! Убить ребенка значит лишить его возможности перейти в реальность еще до того, как он сможет присоединиться к своим предкам. А также лишить этой возможности его детей, предком которых он мог бы стать. Никто в Мире не убивает детей, даже загубленные души в Аулите. Ты хочешь сказать, что у вас на земле люди убивают детей? 
Я не понимаю его взгляда. 
- Да. 
Наступил мой шанс, хотя не в том виде, как мне хотелось бы. Что ж, я должна исполнить свой долг. 
- Я слыхала, что земляне убивают людей, изучая жизнь. Чтобы знать то, что знала Пек Ракова о моем мозге. Это правда? 
- И да, и нет. 
- Как это "и да, и нет"? Дети используются для научных экспериментов? 
- Да. 
- Что за эксперименты? 
- Правильнее спросить, что за дети? Умирающие. Еще не родившиеся. Родившиеся... не такими, как другие. Без мозга, с неправильным мозгом. 
Я пытаюсь все это осмыслить. Умирающие дети... Видимо, он имеет в виду не совсем мертвых, а в состоянии перехода к своим предкам. Что ж, это не так уж дурно, но при условии, если телам позволят отпустить душу. Дети без мозга или с неправильным мозгом... Тоже допустимо. Таких нереальных бедняжек все равно пришлось бы уничтожить... Я не развиваю эту тему, сейчас меня интересует другое. 
- А реальных, живых детей вы для науки не используете? 
Он бросает на меня взгляд, который я не могу распознать. Выражения земных лиц по-прежнему загадочны. 
- Используем. Но в таких экспериментах, которые для детей не вредны. 
- В каких именно? - настаиваю я. Мы пристально смотрим друг на друга. Внезапно меня посещает подозрение, не догадывается ли старый землянин, что я осведомительница, выпытывающая сведения; может, он как раз поэтому и проглотил мою невразумительную версию насчет припадков? Это не так уж плохо. С нереальными всегда можно сторговаться - главное, дать понять, что намечается торговля. Только я не уверена, что Пек Уолтерс это понимает. 
- В экспериментах по изучению работы мозга, - отвечает он. - Например, памяти. Совместной памяти тоже. 
- Памяти? Но память не "работает". Она просто существует. 
- Нет, работает. С помощью особых протеинов. - Он употребляет земное слово и поясняет: - Это такие крохотные кусочки пищи. 
Полная бессмыслица! Какая связь между памятью и пищей? Никто не ест память и не получает ее с пищей. Но я соглашаюсь пользоваться этим словом, чтобы продвинуться дальше. 
- Как работает память в Мире - с помощью тех же "про-теинов", как память на Земле? 
- Да и нет. Некоторые такие же или почти такие, некоторые особенные. Он пристально смотрит на меня. 
- Откуда ты знаешь, что память жителей Мира работает так или иначе? Разве земляне проводили свои эксперименты в Мире? 
- Да. 
- На детях Мира? 
- Да. 
Я замечаю на противоположной стороне двора стайку хухубов. Зловонные существа сбились в кучу то ли для игры, то ли для непонятного ритуала. 
- А сам ты участвовал в этих научных экспериментах, Пек Уолтерс? 
Он не отвечает, только улыбается. Я бы поклялась, что улыбка печальная. 
- Почему ты убила свою сестру, Пек Бенгарин? - спрашивает он, в свою очередь. 
Это слишком большая неожиданность. Я должна была вот-вот узнать главное. Меня разбирает злость. Об этом меня не спрашивала даже Пек Факар. Я сердито смотрю на него, и он говорит: 
- Знаю, об этом не полагается спрашивать. Но я многое тебе рассказываю, и твой ответ важен... 
- Ты задаешь непристойные вопросы. Жители Мира не проявляют друг к другу такой жестокости. 
- Даже проклятые из тюрьмы Аулит? - Не зная одного из употребленных им слов, я догадываюсь, что он разгадал во мне осведомительницу. Он знает, что я вытягиваю из него информацию. Что ж, тем лучше. Просто мне нужна передышка, чтобы зайти с другого конца. Чтобы выиграть время, я повторяю свои последние слова: 
- Жители Мира не так жестоки. 
- Тогда ты... 
Внезапно до нас доносятся выстрелы. Мы слышим крики. Я поднимаю глаза. Ака Пек Факар стоит посреди тюремного двора, сжимая оружие землян, и стреляет из него в хухубов. Инопланетяне падают один за другим. Они переходят на вторую стадию своей вечной смерти. 
Я встаю и тяну Пек Уолтерса за руку. 
- Скорее! Мы должны немедленно убраться. Охрана пустит газ. 
- Зачем? 
- Чтобы поместить тела в химический раствор. - Неужели землянин воображает, что тюремное начальство позволит нереальным хотя бы немного разложиться? Я думала, что наши разговоры открыли Пек Уолтерсу глаза. 
Он медленно, неуверенно поднимается. Пек Факар с улыбкой шествует к двери, по-прежнему сжимая пистолет. 
- Говоришь, жители Мира не жестоки? - слышу я голос Пек Уолтерса. 
Позади нас валяются бездыханные хухубы, окутанные вонючим дымом. 
Когда нас снова выгоняют в столовую, а потом в тюремный двор, трупы хухубов уже убраны. Пек Уолтерс кашляет. Теперь он ходит еще медленнее; по пути к нашему излюбленному местечку у дальней стены он спотыкается и хватается за меня, чтобы не упасть. 
- Ты болен, Пек? 
- Точно, - отвечает он. 
- Но ты ведь лекарь. Вылечи свой кашель. 
Он улыбается и облегченно приваливается к стене. 
- Врачу - исцелись сам! 
- Что? 
- Ничего. Значит, ты осведомительница. Надеешься выведать у меня про научные эксперименты на детях Мира? 
Я делаю глубокий вдох. Мимо нас проходит вооруженная Пек Факар. Ее всегда сопровождают двое прихлебателей - на случай, если кто-нибудь из заключенных попытается отнять у нее оружие. Я не верю, что такие попытки возможны, но мало ли на что способны нереальные! Пек Уолтерс провожает ее взглядом и перестает улыбаться. Вчера Пек Факар застрелила еще одного заключенного, уже не инопланетянина. У меня под койкой лежит записка запрос на пополнение арсенала. 
- Это ты решил, что я осведомительница, - говорю я. - Ничего подобного сказано не было. 
- Точно, - соглашается Пек Уолтерс и разражается кашлем. Обессиленно закрыв глаза, он произносит: - У меня нет антибиотиков. 
Новое земное слово. Я аккуратно воспроизвожу его: 
- Ан-ти-био-тики? 
- Лечебные протеины. 
Опять кусочки пищи? Я уже освоилась с ними. 
- Расскажи мне, как вы применяете протеины в своих научных экспериментах. 
- Я все расскажу об экспериментах, но сначала ответь на мои вопросы. 
Он станет спрашивать про сестру, просто чтобы удовлетворить свою грубую, жестокую натуру. Я чувствую, как каменеет лицо. 
- Объясни, почему красть детей не так плохо? Почему за это не приговаривают к вечной нереальности? 
Я облегченно моргаю. Ведь это так очевидно! 
- Кража ребенка не наносит ущерба его реальности. Просто он растет в другом месте, у других людей. Но все настоящие жители Мира обладают общей реальностью, к тому же после перехода ребенок так и так воссоединится со своими кровными предками. Конечно, воровать детей нехорошо, но это не тяжкое преступление. 
- А делать фальшивые монеты? 
- То же самое. Настоящие или фальшивые - они принадлежат всем. 
Он опять кашляет, в этот раз гораздо сильнее. Я жду. Наконец он произносит: 
- Значит, когда я краду твой велосипед, я не очень сильно нарушаю совместную реальность, потому что велосипед остается у жителей Мира. 
- Конечно. 
- Но я все равно нарушаю своей кражей совместную реальность, пусть немного? 
- Да. - Помолчав, я добавляю: - Потому что велосипед все-таки МОЙ. Ты все же поколебал реальность, так как не обсудил свое решение со мной. - Я вглядываюсь в него. Откуда такие детские вопросы? Ведь на самом деле он далеко не глуп. 
- Для осведомительницы ты слишком доверчива, Пек Бенгарин, - говорит он. 
От негодования у меня перекрывает дыхание. Наоборот, я прекрасная осведомительница! Разве я не сумела привязать этого землянина к себе с помощью нашей с ним общей реальности, чтобы спровоцировать обмен информацией? Я уже собираюсь потребовать у него должок, но он выпаливает: 
- Так почему ты убила сестру? 
Мимо бредут двое прихлебателей Пек Факар. Вооруженные. Из противоположного угла двора за ними следит фоллер, и мне виден, несмотря на расстояние, страх на его чужеземной физиономии. Я отвечаю как можно спокойнее: 
- Я поддалась иллюзии. Решила, что Ано спит с моим возлюбленным. Она была моложе, умнее, симпатичнее меня. Сама я, как видишь, не очень привлекательна. Я не разделила реальность ни с ним, ни с ней, и иллюзия набрала силу. В конце концов, она взорвалась у меня в голове, и я... сделала это. - Я тяжело дышу и почти не различаю людей Пек Факар. 
- Ты хорошо помнишь убийство Ано? 
Я удивленно поднимаю глаза: 
- Как можно это забыть? 
- Нельзя. Мешают протеины, из которых состоит память. В твоем мозгу засела память. Там сидят сильные протеины. Мы проводили эксперименты на детях Мира, чтобы изучить структуру этих протеинов, узнать, где они помещаются, как работают. Но вместо этого узнали совсем другое. 
- Что - другое? - спрашиваю я, но Пек Уолтерс только качает головой. Потом у него начинается новый приступ кашля. У меня возникает подозрение, что кашель - всего лишь повод, чтобы нарушить нашу сделку. В конце концов, он нереален. 
Люди Пек Факар вошли в тюремное здание. Фоллер облегченно сползает по стене. В него никто не стрелял. Пока что он избавлен от знакомства со второй стадией своей вечной смерти. 
Но рядом со мной Пек Уолтерс харкает кровью. 
Он умирает. Я уверена в этом, хотя лекари Мира к нему не приближаются. Он в любом случае мертв. Даже земляне, его соплеменники, не подходят к нему. Они боязливо озираются, поэтому я начинаю опасаться, что его болезнь заразна. Раз так, у него остаюсь только я. Я веду его обратно в камеру, а там задаюсь вопросом, почему бы не остаться с ним. Все равно никто не ходит по камерам с проверкой. Если даже выяснится, что я осталась в чужой камере, подобное никого не заинтересует. Возможно, это мой последний шанс вытянуть из него необходимую информацию, прежде чем Пек Уолтерса положат в гроб или Пек Факар прикажет мне больше к нему не приближаться. 
Его тело стало горячим. Всю ночь он ворочается на койке и что-то лепечет на своем языке. В моменты просветления он смотрит на меня, словно узнает. Я пользуюсь этим и задаю вопросы. Но понять его все труднее. 
- Пек Уолтерс! Где проводятся эти эксперименты? В каком месте? 
- Воспоминания, воспоминания... - Дальше следует лепет на чужом мне языке. Я улавливаю ритм поэзии. 
- Пек Уолтерс! Где проводятся эксперименты с памятью? 
- В Рафкит Сарлое, - бормочет он. Полная бессмыслица! Рафкит Сарлое столица: там работает правительство, и никто не живет. Центр невелик: здесь ежедневно собираются служащие, которые вечером разъезжаются по своим деревням. Рафкит Сарлое - это сплошная общая реальность. 
Он кашляет, выплевывает сгусток крови, закатывает глаза. Я заставляю его отхлебнуть воды. 
- Пек Уолтерс, - твержу я, - где проводятся эксперименты с памятью? 
- В Рафкит Сарлое. В Облаке. В тюрьме Аулит. 
Так тянется без конца. А рано поутру Пек Уолтерс умирает. 
Перед самым концом наступает просветление. Он глядит на меня. Его старческое, морщинистое лицо совсем осунулось в преддверии перехода. Меня снова беспокоит его взгляд: в нем печаль и доброта; трудно представить, чтобы так смотрело нереальное существо. Мне тяжело разделять его страдания. Он обращается ко мне так тихо, что я вынуждена наклониться, чтобы расслышать: 
- Больной рассудок говорит сам с собой. Ты не убивала свою сестру. 
- Тише, молчи, не мучай себя... 
- Найди Брифжиса. Малдон Пек Брифжис в Рафкит Хаддон. - Он снова погружается в горячечное забытье. 
Вскоре после его смерти в камеру входят вооруженные надзиратели. Они катят перед собой гроб с химикатами. Их сопровождает жрец. Я хочу крикнуть: "Подождите, он был хорошим человеком, он не заслуживает вечной смерти!". Но я, конечно, молчу. Удивительно, как меня вообще посетили такие мысли. Надзиратель выводит меня в коридор. Дверь захлопывается. 
В тот же день меня отсылают из тюрьмы Аулит. 
- Расскажи еще раз. Все! - приказывает Пек Бриммидин. 
Пек Бриммидин остался прежним: коренаст, суетлив, слегка сгорблен. Его запущенный кабинет тоже не изменился: объедки, бумаги, статуэтки. Я жадно поедаю глазами это уродство. Раньше я не понимала, насколько изголодалась в тюрьме по естественной искривленности. Я не спускаю глаз со скульптур, наверное, чтобы как можно дольше не отвечать. 
- Пек Уолтерс обещал все мне рассказать про эксперименты, проводимые на детях Мира. Это делается во имя науки. Но он успел поведать лишь то, что эксперименты связаны с "протеинами памяти" - крохотными кусочками пищи, из которых в мозгу строится память. Еще он сказал, что эти эксперименты проводятся в Рафкит Сарлое и тюрьме Аулит. 
- Это все, Пек Бенгарин? 
- Все. 
Пек Бриммидин кивает. Он пыжится, желая казаться зловещим, чтобы я с испугу выложила самые мельчайшие подробности. Но Фраблиту Пеку Бриммидину меня не запугать. Я успела прозреть. 
Пек Бриммидин не изменился - в отличие от меня. Я сама задаю ему вопрос. 
- Я сообщила тебе все, что сумела вытянуть из землянина. Достаточно ли этого, чтобы освободить меня и Ано? 
Он запускает руку в свой шейный мех. 
- Прости, но я не могу на это ответить, Пек. Сперва надо посовещаться с начальством. Обещаю прислать тебе ответ сразу же. 
- Благодарю, - говорю я и опускаю глаза. "Ты слишком доверчива для осведомительницы, Пек Бенгарин". 
Почему я утаила от Фраблита Пека Бриммидина остальное? Про Малдона Пека Брифжиса, Рафкит Хаддон, про то, что, по его словам, не убивала сестру? Потому что это слишком смахивает на бред, плод горячечного воображения. Потому что Малдон Пек Брифжис может оказаться достойным уроженцем Мира, не заслужившим, чтобы какой-то инопланетянин, тем более нереальный, накликал на него беду. Потому что слова Пек Уолтерса были обращены ко мне одной со смертного одра. 
А еще потому, что неожиданно для самой себя я стала доверять Кэррилу Пек Уолтерсу. 
- Ты свободна, - говорит Пек Бриммидин, и я качу на велосипеде домой по пыльной дороге. 
Я заключаю сделку с телом Ано. Ее прекрасные коричневые волосы колышутся в химическом растворе, заполнившем гроб. В детстве мне отчаянно хотелось иметь такие волосы. Однажды я обрезала ей волосы, когда он спала. Часто я заплетала ей косы, украшала их цветами. Она была так хороша! Однажды в детстве у нее на пальцах появилось сразу восемь колечек, свидетельствующих о предложении руки. Отцы наперебой предлагали ей в женихи своих сыновей. 
У меня никогда не было колец. 
Так убила ли я ее? 
Моя сделка с трупом гласит: если отдел Реальности и Искупления освободит меня и Ано за мою работу в тюрьме Аулит, я ни о чем не стану допытываться. Ано воссоединится с нашими предками, а я возвращусь к полной реальности. Вопрос, убила ли я сестру, утратит актуальность, ибо мы обе пребудем в совместной реальности, как будто убийства не было. Но если отдел Реальности и Искупления оставит меня нереальной, я попытаюсь отыскать Малдона Пек Брифжиса. 
Впрочем - молчание! Не исключено, что за мной наблюдают. 
Я целую гроб Ано. Я жажду возвратиться к общей реальности, к ежедневному теплу, к радости сопереживания, к живым и мертвым Мира. Не хочу быть осведомительницей! 
Не хочу ни на кого доносить, в том числе на себя. 
Новость приходит спустя три дня. Я сижу теплым днем на своей каменной скамеечке и наблюдаю за соседскими коровами, которые тянутся к цветочным клумбам, хотя те и обнесены изгородями. Соседка посадила новые, неведомые мне цветы с замечательными, странными на вид бутонами - может быть, это растения с Земли? Хотя не очень похоже. Пока я находилась в тюрьме Аулит, еще больше народу решило, что земляне нереальны. Я слышу ропот недовольства, осуждение в адрес тех, кто делает покупки у иноземцев. 
Письмо из отдела Реальности и Искупления доставляет сам Фраблит Пек Бриммидин, преодолевший неблизкий путь на древнем велосипеде. Он снял форму, чтобы не смущать меня. Я смотрю, как он приближается с мокрым от непривычного напряжения шейным мехом, потом вижу в его серых глазах смущение. Мне уже понятно, какой ответ он привез мне в запечатанном конверте. 
Многое из того, что я вижу теперь, раньше оставалось незамеченным. "Ты слишком доверчива для осведомителя, Пек Бенгарин". 
- Благодарю, Пек Бриммидин, - говорю я. - Не желаешь ли воды? Или пел? 
- Нет, спасибо, Пек, - отвечает он, избегая смотреть мне в глаза. Он приветственно машет соседке, которая несет воду из колодца, и зачем-то крутит ручку велосипеда. - У меня еще столько дел... 
- Счастливого пути, - напутствую я его и возвращаюсь в дом. Стоя перед Ано, я взламываю печать на конверте. Прочитав письмо, я долго смотрю на сестру. Она так красива, так добра, так любима! 
Потом я приступаю к уборке. Я тщательно скребу дом, потом поднимаюсь по лестнице и мою чердак, разбрызгиваю густую мыльную пену по всем щелям, оттираю от грязи все, что попадается под руки. Несмотря на все старания, я не нахожу ничего, что могло бы исполнять роль подслушивающего устройства. Ничего инопланетного, ничего нереального. 
В небе светит только Бата, остальные луны еще не поднялись. Небо ясное и звездное, воздух прохладный. Я закатываю велосипед в дом и пытаюсь припомнить, все ли сделала. 
Гроб Ано изготовлен из сверхпрочного стекла, и я трижды со всей силы луплю по нему садовой лопатой. Только после третьего удара стекло трескается. На кровать льется прозрачный химический раствор с легким запахом горечи. 
Я подхожу к кровати в сапогах и щедро обдаю Ано водой, чтобы смыть химию. Я выставила рядком несколько емкостей, от кухонных мисок до самого большого таза из ванной, и опорожняю их одну за другой. Ано терпеливо улыбается. 
Я поднимаю ее с мокрой кровати. 
В кухне я кладу безжизненное, податливое тело на пол и снимаю с него одежду, пропитанную едким раствором. Вытерев тело, я обвертываю его одеялом и, посмотрев на сестру в последний раз, плотно закутываю. Укрепив тюк и лопату на багажнике велосипеда, я снимаю сапоги и открываю дверь. 
В ночи благоухают иноземные цветы, которые высадила соседка. Ано кажется невесомой. У меня ощущение, что я могу крутить педали часами. Я так и поступаю. 
Я хороню ее на болотистом участке в стороне от пустынной дороги и заваливаю камнями. Влажная грязь ускорит разложение, а могилу легко замаскировать тростником и ветками тоглифа. Покончив с похоронами, я переодеваюсь в чистую одежду, которую захватила с собой, а грязную зарываю в землю. Несколько часов езды - и я смогу заночевать в придорожном постоялом дворе. При необходимости я буду довольствоваться ночлегом в поле. 
Назревает жемчужное утро, украшенное тремя лунами. На всем протяжении пути меня окружают цветы: сначала дикие, потом садовые. Несмотря на усталость, я напеваю себе под нос, обращаясь к изящным бутонам, к небу, к дороге, залитой лунным светом. Ано реальна и свободна. 
Покойся с миром, милая сестра. Счастливой встречи с заждавшимися предками! 
Спустя два дня я добираюсь до Рафкит Хаддона. 
Это старый город, спускающийся по горному склону к морю. Богатые дома стоят на берегу или карабкаются на гору. Все они похожи на больших птиц, белых и спокойных. Берег и склон разделены морем домиков, базаров, правительственных зданий, гостиниц, пивных, трущоб и парков, где высятся прекрасные старые деревья и древние храмы. Мастерские и склады теснятся в северной части города, в районе порта. 
У меня большой опыт по части поисков. Начинаю с отдела Ритуалов и Процессий. Послушница, ждущая посвящения в сан, молода и жаждет помочь. 
- Я Айма Пек Гораналит, служанка семьи Менанлин. Мне поручено навести справки о ритуальной деятельности гражданина по имени Малдон Пек Брифжис. Вы мне поможете? 
- Разумеется! - Она сияет. Наведение справок о ритуальной деятельности никогда не фиксируется: когда известная семья собирается сделать гражданину честь, позволив ему почтить ее предков, требуется конфиденциальность. Для избранника это престижно и выгодно. Я остановилась на семье Менанлинов после часа подслушивания разговоров в людной пивной. Семья отличается древностью, многочисленностью и спокойным нравом. 
- Сейчас посмотрим... - Она просматривает книги. - Брифжис, Брифжис... Фамилия распространенная... Как, вы сказали, его зовут? 
- Малдон. 
- Вот, нашла! В прошлом году он уплатил за два музыкальных прославления своих предков, внес пожертвование в жреческий дом Рафкит Хаддона... Потом на нем остановила свой выбор семья Шулалаит, пожелавшая восславить своих предков. 
Она чем-то напугана. Я киваю. 
- Это нам известно. Там больше ничего нет? 
- По-моему, нет... Погодите! В прошлом году он уплатил за благотворительное прославление предков бедняка Лама Пек Фланое, снабжающего его клу. Прославление было пышным: музыка, три жреца. 
- Великодушно, - замечаю я. 
- Очень! Три жреца! - Ее молодые глаза сияют. - Разве не чудесно, что в нашей реальности столько добрых людей? 
- Чудесно, - подтверждаю я. 
Торговца клу найти нетрудно - достаточно поспрашивать на базарах. Летом топливо раскупается медленнее, и молодые родственники за прилавком рады случайной собеседнице. Лам Пек Фланое живет в бедном квартале, позади больших домов с окнами на море. Здесь обитают слуги и торговцы, обслуживающие богачей. Четыре стакана пела в трех пивных - и я узнаю, что Малдон Пек Брифжис гостит в данный момент у некоей богатой вдовы. Я узнаю адрес вдовы и профессию Пек Брифжиса - лекарь. 
Лекарь! "Больной рассудок говорит сам с собой. Ты не убивала свою сестру". 
После четырех стаканов пела меня качает. На сегодня довольно. Я нахожу гостиницу похуже, где не задают вопросов, и заваливаюсь спать. Меня не беспокоят сны. 
День в обличье уличной торговки - и я определяю, который из мужчин зовется Пек Брифжисом. Потом у меня уходит три дня на наблюдение за ним. Он бывает в разных местах, общается с разными людьми; все его собеседники - вполне обычный народ. На четвертый день я нахожу возможность завязать разговор, но это оказывается лишним. 
- Пек, - обращается ко мне некто, когда я слоняюсь перед банями на улице Элиндель, прикинувшись торговкой сладкими лепешками. Лепешки я украла перед рассветом из пекарни. Я сразу понимаю, что обратившийся ко мне мужчина - телохранитель, к тому же незлой. Это ясно по его походке, взгляду, прикосновению. Он очень красив, ну и что? Красивым мужчинам не до меня. Их интересовала Ано. 
- Прошу тебя, пойдем со мной, - говорит телохранитель, и я повинуюсь. Он ведет меня на задний двор бань, предлагает войти в незаметную дверь. Мы оказываемся в маленькой комнате, предназначенной, судя по всему, для неких гигиенических процедур. Обстановка комнаты исчерпывается двумя каменными столиками. Мой провожатый ловко, но учтиво обыскивает меня, даже заглядывает в рот, но оружия, разумеется, нет и там. Удовлетворившись, он показывает мое место и распахивает другую дверь. 
Я вижу Малдона Пек Брифжиса в дорогом купальном халате чужеземного шитья. Он входит в комнату. Он моложе Кэррила Уолтерса. Могучий мужчина в расцвете сил с проницательным взглядом темно-пурпурных глаз, источающих золотое сияние. 
- Зачем ты следовала за мной целых три дня? - спрашивает он без предисловий. 
- Так мне посоветовали, - отвечаю я. Мне нечего терять, и я честно разделяю с ним реальность, хотя все еще не уверена, принесет ли это хоть какую-нибудь пользу. 
- Кто? 
- Кэррил Пек Уолтерс. 
Его глаза темнеют еще больше. 
- Пек Уолтерс мертв. 
- Да, - подтверждаю я. Он перешел на вторую стадию смерти. 
- Где это произошло? - проверяет меня он. 
- В тюрьме Аулит. Последние его слова были повелением найти тебя. Чтобы... кое о чем тебя спросить. 
- Что же ты хочешь узнать? 
- Не то, что хотела сначала. - Я уже понимаю, что готова выложить ему все. Пока я не увидела его вблизи, у меня оставались сомнения. Я больше не могу разделять реальность с Миром. Мой грех - освобождение Ано до того, как на это согласится Отдел, - не подлежит искуплению. К тому же мой патрон Пек Бриммидин - всего-навсего безгласный посланник. Нет, еще меньше - инструмент, вроде садовой лопаты или велосипеда. Он не разделяет реальность с теми, кто им помыкает, хотя воображает, что разделяет. 
Раньше я тоже так думала. 
- Мне надо знать, убила ли я свою сестру, - говорю я. - Пек Уолтерс сообщил, что я ее не убивала. Он сказал: "Больной рассудок говорит сам с собой" - и посоветовал обратиться к тебе: я убила сестру? 
Пек Брифжис присаживается на каменный столик. 
- Не знаю, - отвечает он, топорща шейный мех. - Может, убила, а может, нет. 
- Как же мне разобраться? 
- Никак. 
- Никогда? 
- Никогда. Мне очень жаль. 
Мне становится дурно. Очнувшись, я обнаруживаю, что лежу на полу. Пек Брифжис щупает мне пульс. Я пытаюсь сесть. 
- Нет, подожди, - говорит он. - Минутку. Ты сегодня ела? 
- Да. 
- Все равно подожди. Мне надо подумать. 
Он действительно погружается в размышления: пурпурные глаза становятся незрячими. Наконец он произносит: 
- Ты осведомительница. Поэтому тебя и освободили из тюрьмы Аулит после смерти Пек Уолтерса. Ты доносишь правительству. 
Я не отвечаю. Все это уже неважно. 
- Но ты перестала заниматься доносительством. Из-за того, что услышала от Пек Уолтерса. Потому что он сказал тебе, что опыты с ши-зо-фре-нией могут... Нет, это невозможно. 
Он тоже употребил незнакомое слово. Оно похоже на земное. Я опять пытаюсь встать, чтобы уйти. Здесь мне не на что надеяться. Лекарь не в силах мне помочь. 
Он толкает меня в плечо, и я падаю на пол. 
- Когда умерла твоя сестра? - быстро спрашивает он. Его взгляд опять изменился: он излучает яркий золотой свет. - Прошу, Пек, ответь. Это имеет колоссальную важность для нас обоих. 
- Два года и сто пятьдесят два дня назад. 
- В каком городе? 
- В деревне. В нашей деревне, Гофкит Ило. 
- Так, - бормочет он, - так... Расскажи мне все, что помнишь. Все! 
Теперь уже я отталкиваю его и сажусь. Кровь отливает от головы, но злость побеждает дурноту. 
- Ничего не скажу! За кого вы себя принимаете? За предков? Сначала говорите, что я убила Ано, потом - что не убила, потом, что не знаете. Вы разрушаете мою веру в искупление, которая сохранялась у меня, пока я была осведомителем, потом говорите, что другой надежды нет, потом, что есть, и снова нет... Как вы сами-то живете? Как можете разрушить совместную реальность, ничего не предлагая взамен? 
Я уже кричу, телохранитель поглядывает на дверь, но мне все равно: я надрываюсь от крика. 
- Вы проводите эксперименты над детьми, уничтожаете их реальность, как уничтожили мою! Ты убийца! - Впрочем, этого я уже не кричу. Возможно, я вообще не кричала. В плечо вонзается игла, и комната ускользает с такой же легкостью, как канула в могилу моя Ано. 
Я чувствую, что лежу на кровати - мягкой, шелковой. На стене богатые украшения. В комнате очень тепло. Мой голый живот щекочет ароматный ветерок. Голый?.. Я рывком сажусь и вижу на себе прозрачную юбку, узкий лифчик, кокетливую вуаль продажной женщины. 
Стоило мне шелохнуться - и вот уже ко мне торопится Пек Брифжис. 
- Эта комната изолирована. Кричать бессмысленно. Тебе понятно? 
Я киваю. У стены стоит телохранитель. Я убираю с лица кокетливую вуаль. 
- Прости за этот маскарад, - говорит Пек Брифжис. - Мы были вынуждены тебя переодеть, чтобы люди, заметив, как телохранитель несет в дом напившуюся до бесчувствия женщину, не задавали вопросов. 
Я догадываюсь, что попала в жилище богатой вдовы на морском берегу. 
Ксати, игла не походила на наши: острая, стремительная... 
Эксперименты над мозгом. "Шизо-френия". 
- Ты работаешь с землянами, - догадываюсь я. 
- Нет, - возражает он, - это не так. 
- Но Пек Уолтерс... Впрочем, какая разница? Как ты со мной поступишь? 
- Хочу предложить обмен, - отвечает он. 
- Какой обмен? 
- Информация в обмен на свободу. 
И он еще утверждает, что не работает с землянами! 
- Какой мне прок от свободы? - говорю я, не ожидая от него понимания. Мне свободы не видать. 
- Не такую свободу, другую, - говорит он. - Я не просто выпущу тебя из этой комнаты. Я позволю тебе воссоединиться с предками и с Ано. 
Я таращу на него глаза. 
- Ты готов к такому нарушению общей реальности? Ради меня? 
Взгляд его пурпурных глаз снова обретает глубину. Ненадолго они кажутся похожими на синие глаза Пек Уолтерса. 
- Прошу тебя, пойми. Вероятность того, что ты не убивала Ано, очень велика. В твоей деревне проводились эксперименты. Думаю, в этом и заключается истинная совместная реальность. 
Я не отвечаю, и он утрачивает часть своей уверенности. 
- Во всяком случае, я склоняюсь к такому мнению. Ты согласна на обмен? 
- Может быть, - отвечаю я. Сделает ли он то, что обещает? Не уверена. Но другие пути для меня закрыты. Я не могу прятаться от правительства много лет, до самой смерти. В конце концов, они найдут меня и отправят в Аулит. А когда я умру, меня запихают в гроб с химикатами, препятствующими разложению... 
И я никогда больше не увижу Ано. 
Лекарь внимательно наблюдает за мной. Я снова вижу в его глазах взгляд Пек Уолтерса: печаль и сострадание. 
- Предположим, я даю согласие, - говорю я и снова жду, чтобы он заговорил о смерти Ано. Но вместо этого он произносит: 
- Хочу тебе кое-что показать. 
Он делает знак телохранителю. Тот выходит, но скоро возвращается. Он ведет за руку ребенка - маленькую девочку, чистенькую и приодетую. От одного взгляда на нее у меня встает дыбом шейный мех. У девочки безразличные, невидящие глаза, она что-то бормочет себе под нос. Я молю предков о снисхождении. Девочка нереальна: она не в состоянии осознавать совместную реальность, хотя уже достигла возраста познания. Она не человек и подлежит уничтожению. 
- Это Ори, - говорит Пек Брифжис. Девочка внезапно начинает смеяться диким, безумным смехом и смотрит куда-то вдаль... 
- Зачем это? - спрашиваю я и слышу в собственном голосе хрип. 
- Ори родилась реальной. Такой она стала из-за научных экспериментов над ее мозгом, проводимых правительством. 
- Правительством? Ложь! 
- Ты так считаешь? Неужели ты по-прежнему доверяешь своему правительству? 
- Нет, но... - Я должна бороться за свободу Ано. Я уже согласилась с их условиями. Да, я обманула Пек Бриммидина. Одно дело - все эти преступления против совместной реальности, даже уничтожение тела реального индивидуума, как я поступила в отношении Ано (или я так не поступала?). Но уничтожить рассудок, инструмент для постижения совместной реальности... Нет, Пек Брифжис определенно лжет. 
- Пек, расскажи мне о той ночи, когда умерла Ано, - говорит он. 
- А ты мне - об ЭТОМ. 
- Хорошо. - Он садится на стул рядом с моей роскошной кроватью. Безумная слоняется по комнате, все время бормоча. Она не в силах стоять смирно. 
- Ори Малфсит родилась в маленькой деревушке далеко на севере... 
- В какой деревушке? - перебиваю я его. Мне необходимо поймать его на незнании подробностей. Но он тут же поясняет. 
- Гофкит Рамлое. Ее родители были реальными, простыми людьми уважаемая семья. В возрасте шести лет Ори играла в лесу в компании сверстников и вдруг пропала. Другие дети утверждали, что слышали в болоте какое-то чавканье. Родители решили, что девочку унес дикий килфрейт - там, на севере, они еще встречаются, - и устроили процессию в честь воссоединения Ори с предками. 
Но в действительности Ори постигла иная судьба. Ее похитили двое, нереальные заключенные, которым, как и тебе, посулили искупление и восстановление в реальности. Ори и еще восемь детей со всего Мира были доставлены в Рафкит Сарлое. Там их передали землянам под видом сирот, которых можно использовать в экспериментальных целях. Предполагалось, что эксперименты никак не навредят детям. 
Я оглядываюсь на Ори, рвущую в клочки скатерть на столе под аккомпанемент монотонного бормотания. Перехватив ее бессмысленный взгляд, я отвожу глаза. 
- Дальнейшее нелегко понять, - предупреждает Пек Брифжис. - Слушай внимательно, Пек. Земляне действительно не причинили детям вреда. Они приставили к их головам элек-тро-ды... Ты не знаешь, что это такое. В общем, они сумели разобраться, какие участки нашего мозга работают так же, как мозг землян, а какие - иначе. Они взяли много всяких анализов, применили много приборов и лекарств. Все это было безвредно для детей, живших в научном городке землян под присмотром сиделок из Мира. Сначала дети скучали по дому, но потом успокоились и повеселели. Они снова стали счастливыми - ведь они были еще очень малы. 
Я смотрю на Ори. Нереальные, не разделяющие совместную реальность, подлежат изоляции, ибо представляют опасность. Тот, чей мир не имеет точек соприкосновения с чужим миром, способен нарушить мир других с такой же легкостью, как срезать цветы. В таких условиях можно веселиться, но познать счастье нельзя. 
Пек Брифжис проводит рукой по шейному меху. 
- Земляне передали свои знания лекарям Мира. То был обычный обмен, только на сей раз информацию получали мы, а они - физическую реальность: детей и сиделок. Мир передал им детей только на условии постоянного присутствия наших лекарей. 
Он глядит на меня, и я говорю: "Да" - лишь бы не молчать. 
- Ты представляешь себе, Пек, каково это - понять, что вся твоя жизнь прожита в соответствии с ложными верованиями? 
- Нет! - отвечаю я настолько громко, что даже Ори переводит на меня свой нереальный, сумасшедший взгляд. Она улыбается. Не знаю, зачем мне понадобилось кричать. Слова Пек Брифжиса не имеют ко мне отношения. Ни малейшего! 
- Ну, а Пек Уолтерс понял. Оказалось, что эксперименты, в которых он участвовал, безвредные для испытуемых и полезные для выяснения природы мышления, проводились с другой целью. Корни шизофрении, вывод из строя долей мозга... 
Он пускается в пространные объяснения, совершенно мне не понятные. Слишком много земных слов, странность на странности... Теперь Пек Брифжис обращается не ко мне, а к самому себе, его мучает неведомая мне боль. 
Внезапно его пурпурные глаза впиваются в мои. 
- А все это означает, Пек, что несколько лекарей - наших лекарей, из Мира - нашли способ манипулирования людьми. Теперь они умеют вкладывать нам в мозги воспоминания о событиях, которых не было. 
- Невозможно! 
- Увы, возможно. С помощью земных приборов мозг приводят в состояние крайнего возбуждения и навязывают ему ложные воспоминания. Делают так, что воспоминания и чувства прокручиваются в мозгу снова и снова, закрепляются. Знаешь, как мельничное колесо черпает воду? В итоге вся вода перемешивается... Лучше так: разные участки мозга посылают друг другу сигналы, сигналы переплетаются, и ненастоящие воспоминания обретают силу. На Земле этим приемом хорошо овладели, только там он находится под строжайшим контролем. 
"Больной рассудок говорит сам с собой..." 
- Но... 
- Возражать бесполезно, Пек. Такова реальность. Это произошло. Произошло с Ори. Ученые нашего Мира заставили ее мозг помнить события, не имевшие места. Начали с мелочей - получилось. Потом, когда задача была укрупнена, случился сбой, и девочка осталась такой, какой ты ее видишь. С тех пор прошло пять лет. Ученые ушли далеко вперед. Теперь они ставят эксперименты на взрослых, не подлежащих возврату в совместную реальность. 
- Воспоминания нельзя сажать, как цветы, и выпалывать, как сорняки! 
- А они сумели. Научились. 
- Но зачем?! 
- Потому что ученые Мира, сделавшие это, - а их было совсем немного, увидели иную реальность. 
- Я все еще не... 
- Они увидели, что земляне способны на все. Они умеют делать разные машины, летают к далеким звездам, лечат болезни, контролируют стихию. Многие жители Мира боятся землян, а также фоллеров и хухубов. Ведь их реальность сильнее нашей. 
- Совместная реальность одна, - возражаю я. - Просто земляне знают о ней больше, чем мы. 
- Возможно. Но знания землян приводят нас в замешательство. Они вызывают страх и ревность. 
Ревность! Ано сказала мне в кухне, при свете двух лун - Баты и Кап: "Я и этой ночью пойду на свидание с ним! Тебе меня не остановить. Ты просто ревнивица, ревнивая сморщенная уродина, тебя отвергает даже твой возлюбленный, вот ты и не хочешь, чтобы у меня были..." Прилив крови к голове, кухонный нож - и кровь, ее кровь... 
- Пек? - окликает меня лекарь. - Пек! 
- Я тебя слышу. Лекари завидуют и от зависти вредят своим соплеменникам, уроженцам Мира, чтобы отомстить землянам? Не вижу смысла. 
- Лекарями двигала горечь. Они знали, что творят. Но им нужно было научиться вызывать контролируемую шизо-френию. Им хотелось вызвать у нас гнев против землян. Разгневавшись, мы позабыли бы их хорошие товары и восстали против инопланетян. Это привело бы к войне. Но лекари ошиблись. В нашем Мире войн не было уже тысячу лет. Ты должна понять главное: лекари воображали, что творят добро. Им казалось, что они породят гнев и тем спасут Мир. 
Но это еще не все. Пользуясь помощью правительства, они старались не делать жителей Мира нереальными навечно. Всем взрослым, побуждаемым к убийству, предлагалось искупление в обмен на осведомительские услуги. И дети не оставались без заботы. 
Ори завершает уничтожение скатерти, отвратительно скалится. Ее глаза пусты. Какими нереальными воспоминаниями забита ее головка? 
- Добро? - с горечью произношу я. - Внушить мне уверенность, будто я убила родную сестру, - это добро? 
- Воссоединившись с предками, ты узнаешь, что не убивала ее. Способ воссоединения доступен: завершение искупительного доносительства. 
Но я не довела свое искупление до конца. Я украла Ано и похоронила ее без согласия Отдела. Малдон Брифжис не знает этого. Страдая от боли и гнева, я говорю: 
- А как же ты сам, Пек Брифжис? Ты помогаешь лекарям-преступникам, чтобы они могли и дальше лишать детей реальности, как Ори... 
- Я им не помогаю. Я считал, что ты догадливее, Пек. Я работаю против них. То же самое делал Кэррил Уолтерс, потому он и умер в тюрьме Аулит. 
- Против них? 
- Кэррил Уолтерс был моим осведомителем. И моим другом. 
Мы молчим. Пек Брифжис смотрит в огонь, я - на Ори с ее жуткими гримасами. 
- Уведи ее, - приказывает Пек Брифжис телохранителю. - Мы не можем допустить к тебе слуг, - объясняет он мне. 
Телохранитель уводит гримасничающего ребенка. 
- Пек Брифжис! Я убила свою сестру? 
Он поднимает голову. 
- Однозначного ответа не существует. Не исключено, что ты стала одним из объектов эксперимента, проводившегося в твоей деревне. В этом случае тебя усыпили в доме, а когда ты очнулась, сестра уже была мертва. Над твоим сознанием поработали. 
- Ты действительно убьешь меня, дашь разложиться, позволишь воссоединиться с предками? - Еще ни разу я не обращалась к нему таким тихим голосом. 
Пек Брифжис выпрямляется. 
- Я сделаю это. 
- А если я откажусь? Если попрошу, чтобы меня вернули домой? 
- В этом случае тебя опять арестуют, опять пообещают помилование - в обмен на информацию о тех, кто работает против них. 
- Не арестуют, если я обращусь в ту правительственную службу, которая искренне стремится прекратить эксперименты. Ты ведь не станешь утверждать, что в это замешано все правительство целиком? 
- А ты знаешь, какие отделы и кто конкретно желает войны с землянами, а кто нет? Мы - и то этого не знаем... 
Фраблит Пек Бриммидин невиновен, думаю я. Ну и что? Пек Бриммидин невиновен, но бессилен. Мне больно думать, что это одно и то же. 
Пек Брифжис смотрит на меня. 
- Так вот чего ты хочешь, Ули Пек Бенгарин? Чтобы я выпустил тебя из этого дома, не зная, что ты предпримешь, на кого станешь доносить? Чтобы поставил под угрозу все наше дело ради того, чтобы ты убедилась в его правоте? 
- Ты также можешь убить меня и отправить к предкам. Таким образом ты сохранишь веру в реальность, которую считаешь истинной. Убить меня простейший выход. Но при условии, что я дам на это согласие. В противном случае ты поступишь даже вопреки той реальности, с которой предпочитаешь соглашаться. 
На меня взирает сильный мужчина с красивыми пурпурными глазами. Лекарь, способный на убийство. Патриот, бросивший вызов собственному правительству ради предотвращения жестокой войны. Грешник, делающий все для того, чтобы уменьшить свой грех и сохранить шанс воссоединения с предками. Верующий в совместную реальность, который пытается изменить ее, сохранив веру. 
Я молчу. Молчание затягивается. Наконец, его нарушает сам Пек Брифжис. 
- Напрасно Кэррил Уолтерс направил тебя ко мне. 
- Что сделано, то сделано. Я выбираю возвращение в родную деревню. Как ты поступишь: отпустишь меня, оставишь в плену, убьешь без моего согласия? 
- Будь ты проклята! - отвечает он. Я узнаю слово, которое употреблял Кэррил Уолтерс, говоря о нереальных душах тюрьмы Аулит. 
- Точно, - откликаюсь я. - Выбор за тобой, Пек. На какой реальности ты остановишься? 
Ночь душная, и мне не спится. Я лежу в палатке посреди широкой голой равнины и прислушиваюсь к ночным звукам. Из палатки, превращенной в пивнушку, доносится грубый смех: шахтеры засиделись за полночь. Из палатки справа слышен храп. В другой, чуть дальше, в разгаре любовная возня. Я слышу томное женское хихиканье. 
Вот уже полгода я работаю шахтером. Побывав в северной деревушке Рофкит Рамлое, откуда родом Ори, я продолжила путь на север. Здесь, на экваторе, где Мир добывает олово, алмазы, ягоды пел и соль, жизнь проще и беспорядочней. Документов здесь не спрашивают. Многие шахтеры молоды и по разным причинам уклоняются от правительственной службы. Видимо, они считают эти причины важными. Власть правительственных Отделов уступает власти горнорудных и аграрных компаний. Здесь нет ни курьеров на земных велосипедах, ни земной науки, ни самих землян. 
Храмы стоят, в них идет служба, вокруг них ходят процессии, воздающие хвалу предкам. Но этому уделяется меньше внимания, чем в городах. Кто обращает внимание на воздух? Вот и с верой то же самое. 
Женщина снова хихикает, и я узнаю ее голос. Ави Пек Крафмал, беглянка с другого острова, красотка. Без особых амбиций. Иногда она напоминает мне Ано. 
В Гофкит Рамлое я задавала много вопросов. Пек Брифжис сказал, что бедняжку звали Ори Малфсит. Достойная семья. Увы, я расспрашивала многих, но никто не мог ее вспомнить. Откуда бы ни была родом Ори, каким бы путем ни претерпела превращение в нереальный, пустой сосуд, ее жизненный путь начался не в Гофкит Рамлое. 
Знал ли Малдон Брифжис, отпуская меня, что я это выясню? Наверное, знал. И все равно отпустил меня. 
Иногда, в самые глухие ночные часы, я жалею, что пренебрегла предложением Пек Брифжиса отправить меня к предкам. 
Днем я нагружаю тележки породой, добытой шахтерами, и толкаю их наравне с остальными. Шахтеры болтают, бранятся, клянут землян, хотя мало кто их видел. После работы они сидят в своем лагере, пьют пел, поднимая грязными руками тяжелые кружки, и хохочут над непристойными шутками. Все они разделяют общую реальность, которая сплачивает их, придает им силу, делает счастливыми. 
У меня тоже есть силы. Мне хватает сил, чтобы толкать тележки вместе с другими женщинами, многие из которых так же невзрачны, как я, и не гнушаются моим обществом. Мне хватило сил, чтобы разбить гроб Ано и похоронить ее, хотя за это мне полагается вечная смерть. Хватило сил, памятуя слова Кэррила Уолтерса об опытах на мозге, разыскать Малдона Брифжиса, а потом убедить Пек Брифжиса, погрязшего в противоречиях, отпустить меня на все четыре стороны. 
Но хватит ли мне сил, чтобы пройти этим путем до конца? Смогу ли я принять реальности Фраблита Бриммидина, Кэррила Уолтерса, Ано, Малдона Брифжиса, Ори и попытаться найти для всего этого место в собственной душе? Хватит ли у меня сил жить дальше, не имея надежды узнать, убила ли я родную сестру? А сил во всем сомневаться и жить с сомнением в душе, прорываясь сквозь миллионы отдельных реальностей Мира и отыскивая истину в каждой? 
Неужели кто-то способен избрать подобную жизнь? Жизнь в неуверенности, в сомнениях, в одиночестве, наедине с собственным рассудком, в изолированной реальности, которую не с кем разделить? 
Хотелось бы мне вернуться в то время, когда была жива Ано! Или хотя бы когда я была осведомительницей. В то время, когда я разделяла реальность с Миром и знала, что стою на твердой почве. Когда знала, что думать, и потому обходилась без мыслей. 
В то время, когда я еще не обрела - вопреки собственной воле - своей теперешней, устрашающей реальности.